Что не так с theory of mind (и почему она живее всех живых)
После битв вокруг поливагальной теории я стала внимательнее читать то, что в нашем поле принимается за данность. И когда полезла разбираться в мартовском нашумевшем интервью Уты Фрит — «аутизм не спектр, маскинг ненаучен, слишком много диагнозов» — обнаружила, что она соавтор Sally–Anne, знаменитого теста 1985 года. То есть стоит у самых истоков ToM (theory of mind).
Предыстория делает это все довольно эпичным. Рассказываю.
Коротко: 1978 — Premack и Woodruff спрашивают, понимает ли шимпанзе, что у другого шимпанзе свои мысли. Называют это theory of mind. Вопрос про обезьян, не про людей.
1985 — Baron-Cohen, Leslie и Frith берут ту же штуку и проверяют на детях. Салли кладёт шарик в корзину. Энн перекладывает. Где Салли будет искать? Нейротипичные дети: «в корзине» (где она думает). Аутичные: «в коробке» (где он на самом деле). Вывод: у аутистов нарушена theory of mind.
1997 — Baron-Cohen пишет книгу, где ToM — это то, что делает нас людьми. И тут же — что у аутистов она нарушена.
Вот тут начинается жесть.
Значит, смотрите. Есть две посылки, которые в литературе стоят рядом:
— Theory of mind — это то, что делает нас людьми.
— У аутистов theory of mind нарушена.
А теперь соедините их. Что получается?
Правильно. Эту третью строку никто вслух не произносит. Но она логически следует из первых двух. Yergeau в 2013 году просто взяли и дописали.
Называется энтимема — аргумент с опущенной посылкой. Звучит занудно, но штука мощная: посылка работает именно потому, что её не произносят.
И это не только здесь. В литературе по ToM одни и те же авторы пишут: ошибки в чтении чужих состояний — нормальная часть человеческого взаимодействия, мы все ошибаемся. И тут же — у аутистов ToM «нарушена». Когда ошибаешься ты — ты человек. Когда ошибается аутист — у него дефицит. Граница проводится не по данным, а по группе.
Дальше — ещё веселее.
Frith (1999) пишет: о ToM как нейрологическом механизме никто бы не подумал, если бы аутичные люди не выглядели неспособными приписывать ментальные состояния. То есть: конструкт ToM не существовал бы без аутизма.
Barnbaum (2008) добавляет: дефицит ToM характеристичен для аутизма, и без него человек не был бы аутичным.
Подождите. Аутизм определяется через ToM. А ToM определяется через аутизм. Это… круг? Да. Это круг (так и называется — циркулярность). И сами авторы его видят. И не считают это проблемой 🙂
Из этого следует неочевидная и довольно жуткая вещь: утверждение «у аутистов есть ToM» = утверждение «theory of mind не существует». Поэтому оно не может быть допущено. Потому что конструкт рухнет.
А дальше конструкт вскрыли.
В 2025 году философ науки Travis LaCroix написал статью в психологический журнал Psychological Inquiry — разобрал всё это формально, средствами философии науки. Показал обе циркулярности. Показал, как ToM расширяли вниз, когда выяснилось, что Sally–Anne не работает до 4 лет, а аутизм виден в полтора: просто объявили взгляд, совместное внимание и указательный жест «компонентами ToM-дефицита». Удобно.
И авторы ToM пришли отвечать. Шестнадцать человек. Baron-Cohen, Frith, Leslie, Saxe — включая соавторов оригинальной статьи 1985 года. В том же выпуске того же журнала. Шестнадцать — значит, обвинение серьёзно. (А LaCroix потом ответил всем сразу — там же.)
По существу они тоже ответили — вернусь к данным ниже.
Но на аргумент о циркулярности — что конструкт определён через аутизм, а аутизм через конструкт — ответа не было. Зато было: «Sensationalist activism rather than a serious engagement.» Не «вы ошиблись в логике» — а «вы активист, с вами не о чем разговаривать».
(Запомните этот ход. Он вернётся.)
Теперь к данным, потому что «это всё философия» — законное возражение.
Групповое различие реально. 23 мета-анализа, ни один не показал, что аутичные люди справляются лучше. Крупнейший — 110 работ, 3205 взрослых. Спорить с этим бессмысленно, данные однозначные.
Но.
Задачи, из которых состоит ToM, между собой почти не коррелируют. r = 0.089 по 27 выборкам. Для контекста: это корреляция уровня «рост и любимый цвет». Если бы все эти задачи мерили одну штуку — они бы хоть как-то сходились друг с другом. Они не сходятся.
То есть: 23 мета-анализа сходятся на том, что аутичные хуже. Но элементы внутри батареи не сходятся между собой. Задачи ловят что-то общее — но не обязательно то, что заявлено на упаковке.
Что они ловят? Скорее всего — язык.
Мета-анализ 104 работ (Milligan, 2007): связь языка и false belief большая, и ранний язык предсказывает позднее «понимание чужих мыслей» — а не наоборот.
И есть совершенно прекрасное исследование (Schick, 2007): 176 глухих детей. Дети глухих родителей — жестовый язык с рождения — проходят ToM-задачи наравне со слышащими. Дети слышащих родителей — языковая депривация в раннем возрасте — проваливают. Предиктор: словарь и синтаксис. Аутизм в исследовании вообще не упоминается. Объявить его «идеологическим» невозможно при всём желании.
А «тест по глазам» (RMET) — ну, который вы наверняка видели, «определи эмоцию по фрагменту лица» — разваливается отдельно. Higgins (2023), 1181 человек: ни одна факторная модель не даёт приемлемого fit. А Oakley (2016) показала, что RMET меряет распознавание эмоций, а не приписывание состояний. Это. Другой. Тест. На другое.
Но есть вред глубже, чем «сказали, что нет эмпатии».
В disability studies это называют вентрилоквизмом. Yergeau (2013) — аутичный исследователь — описывает это явление изнутри: как это — когда что бы ты ни сказал, это говорит твой аутизм. «Это твоя тревога.» «Это защитный механизм.» «Это чёрно-белое мышление.» Anything but you talking.
Высказывание не опровергается. Оно перестаёт быть высказыванием. Потому что у источника заранее отобрана кредитоспособность.
На академическом уровне это выглядит так: Frith & Happé (1999) предупреждают не принимать аутичные автобиографии за чистую монету. Happé (1991) объясняет их «ограниченность» тем, что без ToM человек не может выразить опыт нейротипичными словами. Williams (2010) пишет: self-report опровергает нарушение «theory of own mind» — но только если он точен. А точность оценивает кто? Правильно. Нейротипичный исследователь.
Синклер в 1992-м назвал механизм по имени: терапевты не видели чувств — и решили, что чувств нет. «Кажется, это серьёзное нарушение перспективирования» — того самого, дефицит которого приписывают аутичным.
Вот и весь фокус. Первое лицо дисквалифицировано до того, как рот открылся. Что бы ты ни сказала — это говорит твой аутизм. А если скажешь «нет, это говорю я» — ну, это тоже он, ты же не можешь это знать, у тебя нарушена theory of own mind 🙂
Bascom (2011) описывает, как «приобрела theory of mind» в тринадцать лет на физкультуре. Осознание чужих ментальных состояний пришло как осознание, что одноклассники хотят её ранить и им нравится её страх. То, что в клинике называется «приобретение перспективирования», в опыте было травматическим научением.
И это не абстракция, это тоже измерено — мы часто не нравимся.
Sasson et al. (2017): нейротипичным людям показывают короткие ролики с аутичными — и просят оценить. Менее симпатичный, более странный, не хочу с ним общаться. За секунды. Ещё до того, как разобрали, что человек вообще говорит.
А теперь ключевое: если ту же самую речь дать текстом, без видео и звука — эффект пропадает. То есть дело не в том, что аутичные люди говорят. Дело в том, как они выглядят, пока говорят.
Плюс Lim et al. (2022), 1410 участников: аутичных людей считают более лживыми. Когда те говорят правду.
Ладно. А если просто сказать, что человек аутичный?
Помогает. Sasson & Morrison (2019): раскрытие диагноза улучшает первое впечатление — в основном у тех, кто про аутизм хоть что-то знает.
Только это не решение, а обмен. Первое впечатление чинится — а на освободившееся место въезжает то, что в культуре уже лежит готовым. Стигма. И расчеловечивание: его меряли отдельно, аутичным людям приписывают меньше «собственно человеческих» качеств. И не только люди с улицы — сами исследователи аутизма, когда их опросили, нередко говорили об аутичных людях так же.
И вот теперь вспомните энтимему из начала. Ту самую третью строку, которую никто не пишет.
Она же не в воздухе висит — а сорок лет лежит в фундаменте поля и на нас всех влияет. А ярлык «аутист» подключает человека ровно к ней.
Theory of whose mind? — спросила аутичная писательница Rachel Cohen-Rottenberg ещё в 2009-м. Теория чьего разума, написанная от чьего имени?
Но идея старше. В 1992-м — за двадцать лет до того, как кто-то назовёт это «проблемой» — аутичный активист Джим Синклер написал: «Признайте, что мы одинаково чужие друг другу, и мой способ быть — не повреждённая версия вашего.» Не дефицит. Различие. Двустороннее. А годом позже, в «Don’t Mourn for Us», развернул: ребёнок способен к контакту — «просто вы исходите из общей системы, общего понимания сигналов и смыслов, которую ребёнок на самом деле не разделяет».
А в 2012-м — за тринадцать лет до того, как шестнадцать авторов пришли обороняться, — Damian Milton тихо задал вопрос, от которого вся конструкция сместилась. Почему тихо — расскажу, это отдельно прекрасное.
Если аутичные не понимают неаутичных — а неаутичные не понимают аутичных — то почему это дефицит только одной стороны? Он назвал это double empathy problem: разрыв двусторонний, просто одна сторона названа больной.
И это проверили — сыграв в испорченный телефон. Crompton et al. (2020): цепочки аутичных, цепочки нейротипичных, смешанные. Аутичные передают историю друг другу не хуже нейротипичных. Сыпется смешанная цепочка. Плохо слышно через границу нейротипов. В обе стороны.
(Честно: в 2025-м часть этого не реплицировалась. Но главное устояло: аутичные пары не хуже. Вопрос живой — слежу и сама в таких исследованиях участвую.)
Если проблема в паре — мерить надо пару, а не искать поломку в одном.
Почему конструкт жив, если с ним столько проблем?
И вот тут — ещё одна крутая история. В том же выпуске, рядом с LaCroix и шестнадцатью защитниками, — третья статья. Malinowska, Petrolini и Serpico, ещё три философа, спросили другое: ладно, конструкт проблемный. А почему он тогда жив? Что его держит?
(Да, в одном номере психологического журнала — два независимых философских вскрытия главной парадигмы аутизм-исследований. Номер коллекционный.)
Так вот, три силы:
Первая: когда результат неудобный — не трогай ядро, чини периферию. Sally–Anne не работает → задача посложнее → ещё посложнее → RMET → animated triangles. Никто не проверяет, сходятся ли они друг с другом (мы уже знаем: не сходятся). Метрика становится целью.
Вторая: кто вообще будет услышан. Есть разница между «не слышу» и «не слушаю». Nguyen (2020) называет это epistemic bubble и echo chamber. Bubble — голоса просто не долетают. Лопается легко: принеси данные, покажи — стенки нет.
Echo chamber хитрее. Там чужие источники дискредитированы заранее — и данные стенку не пробивают, а укрепляют: «видите, опять активисты лезут». Помните «sensationalist activism»? Аргумент не опровергнут — говорящий переименован. Был философ — стал активист. Всё, можно не слушать.
Поэтому Милтон в 2012-м прозвучал тихо. Не потому что тихо говорил.
Третья и самая недооценённая: инфраструктура. Батареи задач, скоринг-мануалы, тренинги, грантовые заявки — всё уже построено вокруг конструкта. Любая альтернатива требует начать с нуля. А у ToM — ready to go.
Программу не убивают аргументами. Её замещают инфраструктурой (предлагаю ее строить, кстати!)
2025: Baron-Cohen с шестнадцатью соавторами тихо переехал в дименсиональную рамку. ToM теперь «не бинарна, а дименсиональна», дефицит «в среднем по группе».
Ок, в среднем по группе. Но тогда из этого не следует вообще ничего о двух конкретных людях в конкретном кабинете. А локус трудности — всё равно в одном человеке.
Вот вся дуга. Конструкт, придуманный для шимпанзе, перенесённый на детей, развёрнутый в границу человечности, признанный циркулярным собственными авторами, не собирающийся психометрически, живущий не на данных, а на инфраструктуре.
И на этом фоне соавтор Sally–Anne 1985 года говорит: аутистов развелось слишком много, а маскинг — ненаучная идея. Маскинг — это единственное, что объясняет позднюю диагностику без «они ненастоящие аутисты». Убери маскинг — и осталось только сужение категории.
Это не отдельное мнение. Это несущая стена конструкции, которой сорок лет.
Мне стало сильно понятнее, почему оптика Double Empathy problem все еще гораздо менее популярна чем Theory of mind 🙁
